Глава 2

То, с чем не расстанусь

Я всё бы отдал Времени, но только

Не то, что сам в руках держал. Зачем

Мне о заветных объявлять вещах,

Когда Таможня спит и я могу

Их в Безопасность тихо переправить?

И вот я Там,

И то, с чем не расстанусь,

Я сохранил.

(Frost, 1942b, pp. 304–305)

Парадоксально, но в аналитическом сеттинге аналитик, стараясь воздерживаться от оценочных суждений, тем не менее должен привносить в ситуацию ценности, которые лежат в основе аналитической работы, ценности, с которыми он «не расстанется». Когда я говорю об аналитических ценностях, я имею в виду не психоаналитическую мораль или кодекс этических норм, и не набор концепций, которые я считаю важными для психоанализа (например, понятия динамического бессознательного, переноса и защиты). Скорее, говоря о психоаналитических ценностях, я имею в виду те способы бытия и видения, которые характеризуют уникальную манеру каждого из нас практиковать психоанализ.

В этой главе я попытаюсь донести до читателя ценности, лежащие в основе моей психоаналитической практики и того, кем я являюсь как психоаналитик.

I. Быть гуманным

Каждый элемент аналитической системы ценностей неотделим от всех остальных, и тем не менее, на мой взгляд, среди элементов этой системы существует иерархия. Для меня наиболее фундаментальный психоаналитический принцип заключается в том, что аналитик относится к своему пациенту — и ко всем, кого затрагивает жизнь этого пациента, — гуманно, сохраняя уважение к человеку, честному достоинству. Этот принцип является Полярной звездой психоанализа; это точка отсчета, относительно которой определяется всё остальное. Когда аналитик перестает быть гуманным, я не признаю психоанализом то, что он делает с пациентом.

Принцип гуманности в психоаналитическом сеттинге легче проиллюстрировать на примерах его нарушения, чем соблюдения. Например, я считаю негуманным, если аналитик резко прекращает анализ, объясняя это тем, что из-за развития у пациента серьезного физического заболевания его проблемы стали «реальными» и, следовательно, не поддающимися психоаналитической работе. Другая форма негуманного поведения со стороны аналитика — его отношение к психологическому заболеванию пациента как к моральному недостатку, заслуживающему презирания со стороны аналитика (что может выражаться, например, в том, что он демонстративно открывает и читает свою почту, пока пациент говорит).

Аналитик признаёт, что негуманное поведение пациента (часто направленное против самого пациента) обычно является отражением психологического заболевания, по поводу которого он обратился за помощью. Аналитик не повторяет негуманному поведению пациента (например, его неустанным самоуничижительным мыслям и действиям или тому, что тот прижигает себя сигаретой), но и не выражает отвращения в ответ на такое поведение. Скорее, он рассматривает это как срочную просьбу о помощи. До определенного момента аналитик реагирует, участвуя в сознательной и бессознательной психологической работе, в которой негуманное поведение пациента рассматривается как бессознательная коммуникация. Однако наступает момент, когда способ, которым пациент сообщает о своей боли, становится настолько жестоким (по отношению к нему самому, аналитику или другим), что для аналитика было бы немыслимо продолжать «анализ в обычном режиме».

Я считаю, что психоанализ не может существовать в условиях, когда аналитик допускает проявления крайней негуманности со стороны пациента, например, оставляющие малолетних детей без присмотра на долгое время или истязание и убийство животных. При таких обстоятельствах аналитик должен не перестать быть психоаналитиком, а стать психоаналитиком, делающим что-то другое (Winnicott, 1962). Когда негуманное поведение пациента достигает неприемлемого уровня, аналитик должен относиться к ситуации как к чрезвычайной и требующей решительных действий. Поступая таким образом, аналитик искренне, без самодовольства показывает пациенту, кем он (аналитик) является и что для него наиболее важно (и, как следствие, какие ценности присущи психоанализу).

Гуманичность в аналитическом сеттинге не является синонимом уменьшения психологической боли пациента (если только боль не достигает невыносимых масштабов или продолжительности); психологическая боль необходима для аналитического процесса. Боль указывает путь и определяет последовательность психологической работы, которую необходимо проделать. Попытки пациента прийти к психологическим изменениям неизбежно сопровождаются страхом и болью, поскольку они означают отказ от тех способов самозащиты, которые в младенчестве и детстве играли важнейшую роль для сохранения его рассудка (и, следовательно, для выживания). Эти способы бытия, которые пациент ощущал и продолжает бессознательно ощущать необходимыми для его рассудка/выживания, в то же время серьезно ограничивают то, как он может проживать свою текущую жизнь. Часто пациент бессознательно, амбивалентно обращается к аналитику именно с этой дилеммой — несовместимостью безопасности и развития.

С моей точки зрения, аналитик остается аналитиком даже в «нестандартных» формах взаимодействия с анализантом, например посещая тяжелобольного пациента в больнице или присутствуя на панихиде по его жене. (Мне уже доводилось переживать аналитические события такого рода.) Подобные вмешательства, когда им предшествует вдумчивое рассмотрение и (по возможности) обсуждение с пациентом, являются — по моему опыту аналитика, аналитика и супервизора — одними из самых важных событий в аналитической практике. Они имеют аналитическую ценность не только потому, что гуманны; они имеют аналитическую ценность, потому что одновременно гуманны и способствуют значительной сознательной и бессознательной психологической работе.

II. Встречаться с правдой

Среди способов существования, которые я ценю в аналитическом сегменте, пожалуй, второе по важности после гуманности аналитика — это стремление аналитика и пациента взглянуть правде в глаза, быть честными с самими собой перед лицом тревожащих эмоциональных переживаний. Это одна из самых трудных человеческих задач. Стремление к правде лежит в основе аналитического процесса и задает ему направление. Если пациент и аналитик не прилагают усилий, чтобы «встретиться с правдой», тогда то, что происходит в анализе, становится поверхностным, бессвязным, с привкусом «как будто».

Я рассматриваю психоанализ прежде всего, как попытку пациента и аналитика выразить словами то, что отражает правду эмоционального переживания пациента. Эта артикуляция имеет огромное значение, потому что сам процесс осмысления и придания «формы» тому, что правдиво для эмоционального переживания, меняет эту истину. Эта точка зрения лежит в основе моего понимания терапевтического действия интерпретации: интерпретируя, аналитик вербально символизирует то, что интуитивно кажется ему правдивым для бессознательного опыта пациента, тем самым изменяя эту правду и способствуя созданию потенциально нового опыта, с которым аналитическая пара может проводить психологическую работу.

Пациент и аналитик не ищут правду ради самой правды; их главным образом интересует то, что является правдивым в переносе-контрпереносе. Аналитическая пара делает это с целью создания контейнирующего человеческого контекста, в котором пациент смог бы жить со своим прошлым и настоящим эмоциональным опытом (вместо того чтобы эвакуировать его или становиться нечувствительным к нему).

Помогая пациенту встретиться с правдой его эмоционального опыта, аналитик уважительно относится к тем способам, которые пациент (начиная с младенчества) находит для защиты своего рассудка. Ритм и темп усилий пациента, стремящегося взглянуть в глаза правде своего эмоционального опыта, определяются самим пациентом. Задачей аналитика в значительной мере является поддержание напряжения между потребностью пациента в безопасности и его потребностью в правде.

III. Быть ответственным

Аналитик считает себя ответственным за свое поведение, а пациента — за его поведение. Ответственность не ограничивается сознательным контролем человека над самим собой. То есть аналитик несет ответственность за собственное, ревнивое, конкурирующее или высокомерное поведение по отношению к пациенту, независимо от того, осознавал ли он это в тот момент и был ли в силах удержаться от этого. Точно так же пациент несет ответственность, например, за словесное оскорбление своей жены, независимо от того, контролировал ли он сознательно свое поведение в тот момент, когда он это делал. Более того, мы ожидаем от себя (и пациента), что со временем степень контроля над таким поведением будет возрастать, как и степень осознавания его ранее бессознательного контекста.

Ответственность аналитика заключается не в «психоанализе», а в благополучии пациента. Пациент пришел к нему — хотя часто и не осознавая этого — не для того, чтобы «пройти анализ», а за помощью в выполнении психологической работы, которую ему необходимо проделать, чтобы начать жить свою жизнь по-другому. Это может означать жить с меньшими мучениями, с меньшим одиночеством, с меньшей пустотой, в большем контакте с собой, с меньшей разрушительностью или меньшим эгоизмом. Цель аналитика не в том, чтобы следовать какому-то набору аналитических правил (часто установленных аналитической школой, к которой он «принадлежит»), а в том, чтобы аналитически подходить к человеческой дилемме пациента.

Аналитик живет и работает не только в рамках аналитической ситуации, но и в контексте социальной/политической ситуации своего времени. (Аналитическая работа Дэвида Розенфельда [Rosenfeld, 2004] во время и после «исчезновений» при военной диктатуре в Аргентине и режиме Пиночета в Чили свидетельствует о том, насколько важно для аналитика распознавать и учитывать как индивидуальное психологическое состояние пациента, так и внешний социальный контекст.) Аналитик несет ответственность не только за то, чтобы оставаться восприимчивым и отзывчивым к истине происходящего в кабинете, но и за то, чтобы воспринимать и отзываться на истину происходящего во внешнем мире.

Аналитик не обязательно обращается непосредственно к текущим социальным/политическим реалиям своего времени и, конечно же, не пытается убеждать, дискутировать или проповедовать; но у него есть «этический инстинкт, [ощущение] того, что [человек] должен творить добро» (Borges, 1975, p. 412), и он воплощает этот инстинкт в аналитическом процессе. То, что Роберт Пински (Pinsky, 1988) пишет об обязанностях поэта, имеет прямое отношение и к ответственности, которую несет психоаналитик. Поэт, по мнению Пински,

...нуждается не столько в аудитории, сколько в ощущении потребности ответить, в обещании откликнуться. Это обещание может быть противоречивым, нежеланным, на него могут не обратить внимания... но оно дано, и знание, что оно дано, лежит в основе ощущения поэтом удовлетворения от творчества. Потребность ответить — такая же непреложная, как возвращение взятой взаймы вещи или денежного долга, — это земля, по которой ступает кентавр [воображение] (p. 85).

Хотя аналитик обычно не раскрывает пациенту своих социальных/политических взглядов, его «обещание [самому себе] ответить», его «этический инстинкт» ощутимо присутствует в анализе, когда пациент борется с чередой собственных выполненных и невыполненных обещаний самому себе относительно его усилий встретиться лицом к лицу с тем, что истинно для его внутреннего и внешнего мира, и откликнуться на это (как в мыслях, так и в действиях).

IV. Сно-творить себя в жизнь

Психологический рост пациента, на мой взгляд, предполагает расширение его способности переживать весь спектр эмоциональных состояний — свои «радости и горести, и... кораблекрушение тоже» (Goethe, 1808, p. 46). Рэндалл Джаррелл (Jarrell, 1955) описывает этот диапазон чувств в поэзии Фроста:

Наблюдать такой огромный разброс от самых ужасных и почти невыносимых строк стихотворений до самых нежных, тонких и полных любви; охватить весь этот диапазон бытия с таким юмором, печалью и самообладанием, с такой правдивостью; видеть, что человек всё еще может вмещать, соединять и делать по-человечески понятным или по-человечески непостижимым так много, — это одна из самых новых и вечных радостей (р. 62).

Психоаналитик должен быть способен с грустью и состраданием признать, что одной из худших и наиболее разрушительных человеческих потерь является потеря способности быть живым для своего опыта — в этом случае человек теряет часть своей человечности.

Ужасная реальность (которая никогда не бывает исключительно психической реальностью), лежащая в основе такой катастрофы, может быть связана с тем, что пациент в младенчестве и детстве был лишен возможности получать и дарить любовь. Для других ее источником может быть переживание невообразимой, невыразимой боли, например, той, которую испытывают в концентрационных лагерях или после смерти своего ребенка, — боли настолько ужасной, что человеческое существо не в состоянии одновременно вместить ее и остаться полностью живым эмоционально.

Быть живым для своего опыта, как я это понимаю, синонимично способности сновидеть пережитый эмоциональный опыт. Здесь я применяю термин сновидеть в том значении, в котором его использует в своей работе Бион (Bion, 1962a). В той степени, в которой человек способен сновидеть свой опыт, он способен эмоционально откликаться на него, учиться на нем и меняться под его влиянием.

Как обсуждалось в предыдущей главе, я считаю, что центральным в психоанализе является участие аналитика в сно-видении «неприснившихся» и «прерванных» сновидений пациента. Прерванные сновидения (метафорические кошмары) — это эмоциональные переживания, с которыми пациент способен проводить подлинную бессознательную психологическую работу. Однако сно-видение пациента (его бессознательная психологическая работа) нарушается в тот момент, когда способность сновидеть подавляется из-за тревожащего характера того, что ему снится. В этот момент пациент «просыпается», то есть теряет способность продолжать бессознательную психологическую работу. Мы можем наблюдать это, например, когда ребенок внезапно прерывает игру: это происходит, когда ее содержание становится настолько тревожащим, что подавляет способность к игре (ребенок сметает со стола все фигурки, которыми был поглощен).

В отличие от прерванных снов, неприснившиеся сны представляют собой эмоциональные переживания, с которыми пациент не способен выполнить никакой бессознательной психологической работы. Не поддающийся сно-видению опыт сохраняется в психологически отщепленных состояниях, таких как очаги аутизма или психоза, психосоматические расстройства и тяжелые перверсии. Неприснившиеся сны сравнимы с ночными ужасами в том смысле, что последние не являются подлинными сновидениями (они происходят не во время стадии быстрого сна), с ними не производится никакой психологической работы; «сновидец» не пробуждается от них и в каком-то смысле может пробудиться только в том случае, если он в конце концов станет способен сновидеть ранее не поддававшийся сно-видению эмоциональный опыт. Неприснившиеся сны остаются аморфными, зловещими, невозвратимыми угрозами рассудку человека и самому его существованию. (Винникотт [Winnicott, 1967] описал это предчувствие беды как «страх распада».)

Сновидеть свой опыт — значит присвоить его себе в процессе сно-видения, мышления и чувствования. Непрерывность бытия — фоновый «тул» жизни — это непрерывный «звук» сно-творения себя в бытие. С этой точки зрения психоанализ представляет собой форму психологического взаимодействия, при которой аналитик участвует в сно-видении пациентом его ранее неприснившихся и прерванных снов. Цель психоанализа не только в том, чтобы сновидеть неприснившиеся и прерванные сны пациента в аналитическом сегменте. Участие аналитика в сно-видении ранее не поддававшихся сно-видению переживаний пациента является средством достижения цели, которая состоит в развитии у пациента способности сновидеть свой опыт самостоятельно. Завершение аналитического опыта измеряется не столько степенью разрешения внутрипсихического конфликта, сколько степенью, в которой пациент становится способен самостоятельно сновидеть свой опыт.

V. Мыслить вслух

Для успешного аналитического опыта исключительно важно развивать способность использовать язык таким образом, который позволял бы передавать самому себе и другим то, о чем человек думает и что чувствует. Не существует идеальной формы аналитического диалога. Напротив, аналитик и анализант должны сами изобрести способ общения друг с другом. Если анализ является «живой независимой системой» (Winnicott, 1964, p. 27), их изобретение становится уникальным.

Когда аналитик и анализант способны думать и говорить от собственного имени, они не используют «заимствованный язык», например жаргон, клише и технические термины. Их речь, как правило, живая, а их метафоры свежи и непритязательны. Они используют язык, чтобы коммуницировать, а не сбивать с толку; чтобы достигать взаимопонимания, а не запутывать друг друга; чтобы говорить то, что соответствует эмоциональному опыту, а не искажать истину.

Аналитик, разговаривая с пациентом своим собственным голосом, не звучит «как аналитик»; это голос обычно человека, говорящего с другим обычным человеком так, как уместно именно для этого человека и истории отношений с ним. Одна из характерных черт такого аналитического диалога — ощущение, что и аналитик и анализант открывают для себя свои мысли непосредственно в самом процессе разговора. Я обнаружил, что, начав говорить с пациентом, редко знаю, как закончу предложение или что скажу дальше.

Хотя психоанализ во многом зависит от использования языка, только разговора и саморефлексивного мышления недостаточно для поддержания продуктивного аналитического опыта. То, что думают и говорят пациент и аналитик, должно быть прямо или косвенно связано с эмоциональным ростом пациента, ростом, который отражается в действиях, то есть с реальными изменениями того, как пациент проживает свою жизнь и как проявляет себя в мире. В противном случае размышления и разговоры — какими бы проницательными они ни были — являются лишь умственной гимнастикой, а пациент и аналитик занимаются симуляцией психоанализа.

VI. Не знать

Психоанализ, за последнюю четверть прошлого века в немалой степени испытывавший влияние Биона, стал придавать большое значение способности аналитика и анализанта не знать. В этом состоянии психики человек способен удивляться тайне, совершенной непредсказуемости и силе бессознательного, которое можно почувствовать, но невозможно познать. Бессознательное — это имманентность^{14}, а не оракул.

Когда аналитик неспособен поддерживать состояние «незнания», прошлое затмевает настоящее, а настоящее проецируется в будущее. Аналитик, неспособный выдерживать незнание, может «знать» еще до того, как аналитик придет на сессию в понедельник, что тот, как это часто случалось в прошлом, чувствует себя одиноким и сильно ревнует к (воображаемой) жене аналитика. Более того, пациент снова будет ощущать, что аналитик, устраивая кабинет у себя дома, таким образом жестоко демонстрирует исключение пациента из своей семьи. Пациент на самом деле может чувствовать всё это, но для того, чтобы об этих чувствах можно было говорить в индивидуальной для пациента манере, аналитик должен ощутить этот опыт и говорить о нем как в первый раз. Ведь событие и вправду происходит впервые в контексте уникального настоящего момента анализа.

Аналитик должен уметь не знать себя слишком хорошо. Например, восьмилетний сын аналитика мог накануне попасть в аварию на велосипеде и сломать руку. Осознание аналитиком того, что он всё еще остро реагирует на это событие, является лишь отправной точкой, поскольку значений у случившегося много, и они продолжают формироваться. Только не зная значения своих мыслей и чувств по поводу несчастного случая с ребенком, аналитик сможет заметить, что его переживание этого события различается с каждым следующим пациентом и что его мысли и чувства в отношении ребенка формируются заново с каждым пациентом и зависят от того, что происходит на каждой сессии. Например, с одним пациентом reverie аналитика могут быть сосредоточены на разговоре с ортопедом, во время которого аналитик чувствовал стыд за свое желание, чтобы с ним обращались как с коллегой-врачом; с другим пациентом reverie аналитика могут принять форму опасений по поводу того, что перелом у его сына может привести к постоянному ограничению подвижности руки; а с третьим пациентом аналитик может чувствовать смесь печали и восхищения, вспоминая мужество, которое проявил его сын, рассказывая врачу (в очень милой манере) о том, как он решил после аварии вернуться домой, а не к другу, хотя дом друга был гораздо ближе.

Каждое из этих различных reverie бессознательно использует эмоциональный опыт аналитика, связанный с его сыном, в русле того, что сейчас происходит на бессознательном уровне между аналитиком и конкретным пациентом. Переживания по поводу несчастного случая и его последствий больше не являются исключительной собственностью аналитика. Они стали опытом совместно созданного пациентом и аналитиком субъекта — «аналитического третьего» (Ogden, 1994a, 1997b), чьи мысли и чувства переживаются аналитиком в форме сновидений наяву (то есть reverie).

Незнание — это необходимое условие способности воображать. Способность к воображению в аналитическом сеттинге поистине священна. Воображение открывает множество возможностей для экспериментов с такими формами творческой деятельности, как мышление, игра, сновидение и любыми другими. Воображение противопоставлено фантазии, которая имеет фиксированную форму, повторяется снова и снова и никуда не ведет (например, как в случае импотенции, вызванной фантазиями о том, что секс смертелен для человека или его партнера). Воображать — это не значит найти решение эмоциональной проблемы; это значит изменить условия самой дилеммы. Например, пациент может чувствовать, что он должен выбирать между сохранением своего рассудка и любовью матери. Изменение условий этой человеческой дилеммы может заключаться в признании того, что любовь, требующая отречения от рассудка, безлична, поскольку она стирает саму суть человека.

Аналитические ценности, о которых я говорил, в свою жизнь составляют для меня основу «того, с чем я не расстаюсь» в практике психоанализа. У читателя будут свои аналитические ценности, основанные на его опыте. Для меня эти ценности являются «той самой землей, по которой ступает [психоаналитический] кентавр» (Pinsky, 1988, p. 85), живая душа психоанализа.

{14} Имманентность (от лат. Immanens — «пребывающий внутри») — философский термин, обозначающий свойство чего-либо, что внутренне присуще системе. В данном контексте это проявление внутреннего свойства психики, которое скорее можно наблюдать, чем обращаться к нему как к чему-то внешнему и дающему ответы. (Прим. ред.)