Сновидя бессознательное. Франко Квезито

Иногда анализанты приносят мне сны, и порой это сны той ночи, что предшествовала сессии. Помню, для Фрейда речь шла о снах, увиденных ради аналитика, — так я и относился к ним всегда.

В тот раз Микела принесла мне такой сон: «…я сидела в трамвае, транспорт двигался как обычно… в какой-то момент вижу, как нажимаю кнопку остановки… когда транспорт останавливается, вижу, как выхожу… трамвай трогается снова, но я всё ещё внутри… я проснулась в тревоге, не понимая почему».

Микела была женщиной около тридцати лет, посещавшей мой кабинет примерно полтора года. Она приносила с собой семейные обиды, объясняя их убеждением, что к ней — дочери, второй по счёту после старшего брата, — относились с гораздо меньшим уважением, чем к брату, который после смерти отца возглавил семейный бизнес, совладелицей которого была и она сама. Кроме того, она сама открыла собственный магазин одежды. Хотя бизнес был общим, на деле брат решал всё, что касалось компании, не считаясь с её мнением. По сути, с ней вообще не советовались.

Её запрос на анализ был сфокусирован на отношениях с женихом: она сомневалась в его верности, но при этом не могла ни решиться его оставить, ни принять сделанное ей предложение руки и сердца.

Мы постоянно разбирались в её сомнениях, и анализ не двигался. Отношения с патриархальным отцом, малоприсутствующей матерью и этим высокомерным братом, казалось, не были явной частью сна. Даже жених — при факте того, что один из персонажей сна выходит из трамвая, — казалось, не был представлен в сновидении.

И всё же то тревожное состояние души несло в себе нечто, что подталкивало меня к необходимости углубиться в эту сцену сна.

Идея, что смысл сна мог отражать её замешательство в принятии решения — то есть выйти из транспорта означало ли её конфликт между тем, чтобы покинуть переживаемую ситуацию, или остаться в ней пленницей, — была одной из возможных интерпретаций. Дальнейшее хорошо прояснило этот смысл.

Тогда моя мысль вернулась к наблюдению Фрейда о том, что сон снится ради аналитика, который его принимает. Точнее — как говорит Лакан в пятом семинаре «Образования бессознательного» — это происходит именно тогда, когда оно действует, как это случается в остроте, в оговорке, в ошибочном действии, во сне, в симптоме, поскольку речь идёт не об онтологической, структурной сущности, а о функции, которая проявляется и происходит, когда что-то делается настоящим без сознательного построения — то есть скорее в тот момент, когда что-то строится именно для данного момента, нечто, чего не было раньше, и обретает смысл лишь для другого, бессознательного слушания. Значит, мне нужно было услышать этот сон именно моим бессознательным.

Внезапно, без осознанного рассуждения, я спросил: «…у вас есть сестра-близнец?..»

Ответ пришёл, и он был полон изумления. «…но как вы можете это знать, если я никогда вам об этом не говорила?.. нас было двое в утробе матери, но моя сестра умерла и была удалена, а я осталась и, как видите, выжила».

Сейчас неважно, что последовало за этим моим вопросом — важнее спросить себя, как я вообще смог его сформулировать.

В тот момент я удовлетворился ответом, но спустя время задал себе этот вопрос снова. Как оказалось возможным, что я его сформулировал?

Мне хочется подойти к этому вопросу так, как Фрейд и Лакан объясняют динамику остроумного высказывания (Witz — немецкий термин, который Фрейд использовал в своей работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» (Der Witz und seine Beziehung zum Unbewussten, 1905). Дословно это слово означает «шутка», «острота», «остроумное замечание»). В знаменитой остроте о «фамильонере» Фрейд предельно ясен в одном пункте: острота не совпадает с тем, что субъект хочет сказать.

Более того, очень часто сам субъект остаётся удивлён тем, что он сказал. Этот разрыв между субъективным намерением и произнесённым сообщением существенен. В произнесенной остроте субъект не является суверенным автором собственного высказывания.

Witz не создаётся как намеренный риторический приём — а даже если и создаётся, этого недостаточно, чтобы он стал таковым.

Важно то, что означающее производит эффект, превосходящий намерение говорящего. Субъект оказывается, как утверждает Лакан, говоримым языком. Именно в этой точке острота решающим образом сближается с другими образованиями бессознательного: сном, оговоркой, симптомом.

Другой фундаментальный аспект Witz — его отношение к не-смыслу. Острота не производит смысл немедленно: напротив, она часто вносит момент остановки, удивления, замешательства. Новый термин, неожиданная формулировка, короткое замыкание означающего сперва производят пустоту смысла. И лишь впоследствии, благодаря вмешательству Другого, эта пустота заполняется и сообщение конституируется как таковое. Смысл, следовательно, не первичен — он вторичный, ретроактивный эффект.

Работая над созданием этого текста, я смог искать и найти другой смысл — смысл, который позволил мне преодолеть не-смысл и придать новую форму моей мысли.

Я мог войти своим бессознательным в этот сон только потому, что в моей личной истории тема «близнецов» существует и вошла в игру уместным образом, поскольку бессознательно отразилась в рассказанном мне сне. Тема близнецов касается меня, как отца двух близнецов. Это, вероятно, позволило мне уловить — конечно, не осознанно — содержание того сообщения бессознательного моей анализантки, заключённого в её сне.

Сколько бы я об этом ни размышлял, я понимаю, что ничто рациональное не могло бы привести меня к тому, чтобы позволить себе задать такой вопрос.

Я дошёл до этого места, чтобы отстоять утверждение, которое может показаться парадоксом: поскольку бессознательное есть эффект языка, а не хранилище содержаний, тогда я должен найти связь между эффектами языка — которые производятся там, где речь спотыкается, изгибается, двусмысленна, — и их адресатом, то есть Другим в его символической функции.

Адресат не является второстепенным элементом: в анализе сказанное всегда направлено — требует того, кто его примет. Образования бессознательного — не зашифрованные послания, которые нужно расшифровать раз и навсегда.

Бессознательное не говорит всю правду целиком, но заставляет её работать.

Возвращаясь к необходимости найти теоретический путь, я беру в качестве отправной точки две темы, которые меня всегда занимали. С одной стороны — фрейдовский текст 1929 года «Недовольство культурой»; там Фрейд устанавливает точку, до сих пор не превзойдённую. В этой работе Фрейд, обозначивший весь путь построения индивидуального Сверх-Я, представив его в итоге как интроецированный индивидом авторитет, ставит финальный вопрос — простую эквивалентность между индивидуальным и социальным Сверх-Я, причём последнее определяется как «невротическое».

Мы находим это финальное замечание нагруженным дополнительным наблюдением: трудно помыслить коллективную терапию (применительно к обществу), но — при всей этой оговорке — остаётся вопрос, возможно ли проникнуть психоанализом внутрь патологии общества, как со стороны его собственной патологии, так и — что гораздо более исследуемо — со стороны его патологизирующего действия.

На этом фронте Фрейд открыто заявляет нам, что некоторые общества стали невротическими в своём усилии создать цивилизацию.

Любопытно спросить себя, почему в своё время Фрейд описывал усилие цивилизации как невротическое, но ещё интереснее попытаться найти сравнение, возможное или невозможное (то есть попытаться дать определение), применительно к нашему веку.

Достаточно ли нам ещё фрейдовского определения 1929 года, или можно попытаться дать другой диагноз?

Наше мнение таково, что мы вновь сможем найти ответ на стороне индивидуальных патологий и, исходя из них, новое патологическое определение нашего времени. Осмелюсь утверждать, что мы погружены в патологию общества, которая уже не соответствует только фрейдовским призывам 1929 года; мы находимся, напротив, в иной фазе.

В наших сверхтехнологичных, или по крайней мере современных, обществах, пожалуй, уже невозможно уловить сигналы строгих требований к Я в его противостоянии влечению Оно; вместо этого мы находим моделирующие указания, стремящиеся направлять форму наслаждения: наши общества представляют, через различные формы своего дискурса, направления императива наслаждения, который уже мало имеет общего с субъективным жизненным проектом — почти уже не допускает его — и, напротив, организует его модальности и формы, порождая обязательные измерения наслаждения.

«Обязательные» — возможно, слишком сильное слово, но, безусловно, должно существовать нечто, связывающее элемент моделирования потребления, который мы можем увидеть, если только посмотрим внимательнее.

Тут мне на помощь приходит другая моя мысль, стремящаяся понять известный афоризм Лакана: тот самый «бессознательное — это дискурс Другого», который мы находим в его Семинаре V.

Учреждая Другого, Лакан определяет его как место слова — то есть Другой подразумевается, устанавливается самим фактом, что субъект говорит. Речь идёт о том Другом, к которому мы обращаемся, но мы не знаем, как он принимает наш запрос — именно так он становится бессознательным как парадоксальная позиция дискурса. Этот парадокс заключён в интерсубъективном отношении, которое полагает, что Другой, как место слова, сам, в свою очередь, конституирован как субъект — субъект, который думает о нас как об Другом. Эту динамику мы можем назвать желанием.

Лакан продолжает:

«Это наблюдение, которое лишь на первый взгляд кажется очевидным, обретает значение в силу того факта, что это желание расположено между Другим как чистым и простым местом слова и Другим как существом из плоти, на милость которого мы отданы ради удовлетворения нашего запроса. То, что желание расположено именно там, обусловливает его отношение к той символизации действия означающего, которая даёт то, что мы называем субъектом, и которую мы символизируем нашим S (S перечёркнутым)».

Вопрос о большом Другом на этом этапе предстаёт как нечто, что у Лакана получает дальнейшее определение сокровищницы означающих; но мы позволяем себе развить это ещё дальше, переплетая фрейдовский концепт, изложенный именно в «Недовольстве культурой» как невроз цивилизации, и лакановский элемент, включающий тот самый дискурс Другого, — именно там, где мы оказываемся под вопросом самого термина «дискурс». Лакан не раз подталкивал нас к своему в высшей степени личному употреблению этого означающего, и структура, введённая главным образом в Семинаре XVII («Изнанка психоанализа»), показывает, что дискурс — это не только коммуникация, но производство специфического типа социальной связи и позиционирования субъекта относительно бессознательного.

Если, таким образом, дискурс оказывается специфическим типом социальной связи, то в это определение может войти и вопрос о том, является ли таковой же и модель социальной структуры, в которую мы вовлечены. Это подводит нас к построению общей теоретической структуры, в которой действуют элементы вовлечённости Я каждого субъекта — по образцу отражения в общем поле социального дискурса с его патологическими вкладами, и, в сравнении, субъект, который, соотносясь с дискурсом Другого, встречает своё недомогание бытия в своей трудности, а может быть и невозможности, поддерживать эту социальную связь с инаковостью Другого.

Тогда бессознательное — это вопрос субъекта в его сложной возможности столкнуться с Реальным, то есть оно являет себя в трудной работе символизации этого Реального во всегда несовершенной теории. Этот субъект, в своей попытке соотнестись с самим собой, может найти нечто от своего говорения в аналитическом сеттинге, где резонанс аналитика заключён прежде всего — если не исключительно — в его работе самоанализа, которая именно в силу его личного анализа остаётся тем бесконечным делом, что предложил Фрейд.

Чтобы избежать всякой двусмысленности, стоит поэтому сказать, что слушание аналитика происходит именно в силу резонанса дискурса бессознательного его анализанта, который пробуждает его отклики и, следовательно, возможно, интерпретации.

Понятие бессознательного у Фрейда претерпело очевидные эволюции: в первой топике оно ещё сохраняет аспект структурного топоса — это место, которое, начиная с седьмой главы «Толкования сновидений», содержит очевидные теоретические неточности (впрочем, мы не можем не поблагодарить Фрейда за его неустанные поиски), поскольку его метапсихология — вспомним всем известный график мнестических следов — ещё не обладает той динамической ценностью, которую обретёт во второй топике. Там Оно уже не просто синоним бессознательного, но становится чем-то от субъекта, что в немецком языке передаётся средним местоимением: уже не «Я», а «нечто мне приснилось». Динамическое понятие, таким образом, выходит за пределы структурного поля, чтобы «быть в динамике психического мира субъекта», и Оно в этом смысле становится топосом, который может касаться также Я и Сверх-Я.

Именно потому, что мы настаиваем на динамическом аспекте бессознательного, мы можем без колебаний принять то прочтение фрейдовского текста, которое даёт Лакан, переводя его в план дискурса и слова. Лакановский субъект — это перечёркнутый субъект, а прежде того — Я, обладающее лишь представлением о себе, сущность, не имеющая чётких определений, но пронизанная бессознательным, которое являет себя через образования, находящиеся, по Лакану, в языке, но не принадлежащие субъекту.

Быть субъектом языка делает субъекта чем-то, выходящим за пределы бытия, — то есть элементом, зависимым от желания Другого; Другого, который остаётся собеседником всякого анализа, где сам аналитик раз за разом оказывается тем самым Другим, но не самим собой.

Такова практика слушания психоаналитика: практика встречи и слушания неразрешимого в дискурсе, который находится не в языковом символе, а в том, что от него ускользает.

Что же тогда может слушать аналитик, если не тот свой личный анализ, что ведёт его через собственные симптомы посредством симптома его анализанта? Многочисленные формулы, которыми современная психология описывает бессознательное, на наш взгляд, не улавливают понятия о том, что в значительной степени симптомы, которые предъявляет наш социальный мир, суть не что иное, как деформации патологического субъективного Я, где, с большой вероятностью, то, что бессознательному удаётся сказать, есть не что иное, как здоровая часть нашего бытия-субъектом.

Перевод с итальянского выполнен Гореликовой Ю.В.

Приглашаю на мой канал в Дзене — «Сквозь психоанализ». Там я перевожу с психоаналитического на человеческий и пишу о разных психологических феноменах.