Психолог, Гореликова Ю
Int. J. Psychoanal 2004; 85:1349-64
ТОМАС Х. ОГДЕН
306 Laurel Street, San Francisco, CA 94118, USA
(Последняя версия принята в печать 17 июня 2004)
Концепт «холдинга» Винникотта и предложенная Бионом идея «контейнера-контейнируемого» — несмотря на то, что они часто используются в психоаналитической литературе взаимозаменяемым образом — на мой взгляд, описывают довольно разные аспекты одного и того же человеческого опыта и подразумевает собственную отличительную форму аналитического мышления. Когда мы размываем различия между двумя концептами, то рискуем упустить наиболее оригинальные и важные аспекты созданных Винникоттом и Бионом психоаналитических перспектив.
Я полагаю, что путаница в отношении концептов холдинга и контейнера-контейнируемого в значительной степени проистекает из склонности Биона использовать слова таким образом, что он при этом изобретает их заново (Ogden, 2004a). В руках Биона слово «контейнер» — с его позитивными коннотациями стабильной устойчивой разграничительной функции — начинает обозначать полный спектр способов переработки опыта, от наиболее разрушительного и мертвящего до наиболее креативного и способствующего росту.
В данной статье я выделяю то, что воспринимаю как важнейшие черты концептов холдинга и контейнера-контейнируемого и, сопоставляя их, проливаю свет на некоторые из различий между этими двумя совокупностями идей. На протяжении обсуждения необходимо держать в голове, что концепты холдинга и контейнирования-контейнируемого не находятся в оппозиции друг к другу, но представляют собой две точки обзора для рассмотрения эмоционального опыта.
Как и в случае остальных аспектов важнейшего вклада Винникотта, идея холдинга является обманчиво простой (Ogden, 2001). Слово «холдинг», как его использует Винникотт, вызывает яркие образы матери, которая нежно и крепко держит на руках младенца, а, когда он находится в состоянии дистресса, крепко прижимает его к груди.
Эти психологические/физические состояния матери и младенца в действительности являются ключевыми точками отсылки в опыте для Винникотовской метафоры/концепта холдинга.
Мало кто из психоаналитиков стал бы спорить с важностью влияния материнского холдинга на эмоциональный рост младенца. Однако значимость психоаналитической теории винникоттовского концепта холдинга является куда более тонкой и сложной, чем предполагает это широкое заявление. Для Винникотта холдинг представляет собой онтологический концепт, который он использует для исследования специфических характеристик опыта переживания себя живым на разных стадиях развития, а также меняющихся внутрипсихически-межличностных средств, посредством которых ощущение непрерывности бытия поддерживается во времени.
Самое раннее качество живости, которое порождается в контексте опыта переживания холдинга, довольно точно передает винникоттовский термин «going on being» (приблизительный перевод «продолжать быть» — прим. пер.) — вся эта фраза состоит из глаголов и не имеет подлежащего. Эта фраза удачно передает ощущение движения опыта ощущения себя живым в период, который предшествует становлению младенца субъектом. Винникотт обозначает эмоциональное состояние матери, в котором она удерживает младенца в его самом раннем состоянии «продолжения бытия», термином «первичная материнская озабоченность». Как и состояние продолжения бытия младенца, материнская озабоченность — это бессубъектное состояние. Это обязательный аспект, потому что ощущаемое присутствие матери-как-субъекта разорвало бы тонкую ткань продолжения бытия младенца. В первичной материнской озабоченности нет такой вещи как мать. Мать «чувствует себя на месте младенца» (Winnicott, 1956, p. 304) и таким образом удаляет себя не только в том, как ее переживает младенец, но также в большой степени и в том, как она переживает сама себя. Такое психологическое состояние представляет собой «практически болезнь» (стр. 302) — «женщина должна быть здорова как для того, чтобы развить это состояние, так и для того, чтобы восстановиться из него по мере того как младенец ее отпускает» (стр. 302).
Главная функция раннего психологического и физического холдинга матери заключается в том, что она создает защитный барьер вокруг состояния продолжения бытия младенца, оберегая его от безжалостной неизменной инаковости времени. Когда я говорю об инаковости времени, то имею в виду то, каким образом младенец переживает «созданное человеком время»: время часов и календарей, расписания кормления через каждые четыре часа, дня и ночи, рабочего расписания матери и отца, выходных, а также времени описанных в книгах о развитии младенца вех созревания и т.д. Время во всех этих формах представляет собой человеческое изобретение (даже идея дня и ночи), которое не имеет ничего общего с опытом младенца; время является чуждым для него на той стадии, когда осознавание «не я» является невыносимым и разрывает непрерывность его бытия.
В своем самом раннем холдинге младенца мать — большой эмоциональной и физической ценой для себя — амортизирует влияние времени (напр., отказываясь от того времени, которое необходимо ей на сон, время, которое необходимо ей для эмоциональной подпитки, которую дает пребывание с кем-то, кроме ребенка, а также то время, которое необходимо ей для того, чтобы создать что-то свое, отдельное от ребенка). По сути, самый ранний холдинг матери подразумевает, что она погружается в переживание времени младенцем, трансформируя, таким образом, для него влияние инаковости времени и создавая на его месте иллюзию мира, в котором время измеряется практически исключительно в терминах физических и психологических ритмов младенца. Эти ритмы включают в себя ритмы его потребности в сне и бодрствовании, его потребности во взаимодействии с другими людьми и в изоляции, ритмы голода и насыщения, ритмы дыхания и сердцебиения.
Ранний холдинг младенца матерью представляет собой аннулирование ею самой себя в бессознательной попытке устраниться с пути младенца. Ее ненавязчивое присутствие предоставляет обстановку, в которой конституция младенца может стать очевидной, тенденции его развития — разворачиваться, а младенец может начать переживать спонтанное движение и становиться хозяином тех ощущений, которые уместны для этой ранней фазы жизни (Winnicott, 1956, p. 303)
Когда мать рискует психозом, предоставляя самоотречение «живого человеческого холдинга» (Winnicott, 1955, p. 147), это позволяет младенцу начать рисковать и объединяться в Я. Этот самый ранний момент объединения «это очень сырой момент, новый человек чувствует себя бесконечно уязвимым» (стр. 148).
В следующем клиническом описании описанная выше форма холдинга играет главенствующую роль.
Г-жа Р вздрогнула, когда я встретил ее в коридоре перед нашей первой сессией. Она поздоровалась, не глядя на меня, и неловко и чопорно перешла из зала ожидания в мой кабинет. Она легла на кушетку хотя мы с ней никогда не обсуждали использование кушетки. Г-жа Р отвернула голову к стене (от меня и неяркого света, который пробивался через закрытые жалюзи). Комками слов пациентка выпалила, что у нее начались панические атаки, для которых она не может найти причин. Она сказала мне, что не может ни работать, ни быть матерью двум своим детям-подросткам. Почти мимоходом она сообщила мне, что за шесть лет до этого умерла ее собственная мать — «она была старой и больной и это было к лучшему».
Когда я комментировал что-либо или задавал вопросы на ранних стадиях этого анализа, пациентка вздрагивала точно так же, как она вздрогнула тогда в кабинете. Я не комментировал это поведение и быстро научился не говорить на сессиях почти ничего.
Даже звук того, как я шевелился в кресле, переживался пациенткой так, словно я дал ей пощечину. Для того, чтобы г-жа Р могла выносить мое присутствие, необходимо было, чтобы я сидел насколько возможно тихо и незаметно. Ощущая мою неподвижность (за исключением звуков и движений моего дыхания), пациентка заметно расслабилась в ходе первых нескольких сессий и совсем перестала говорить на наших встречах на несколько последующих недель. Я не воспринимал эту необходимость оставаться тише воды как результат деспотического правила пациентки, наоборот, ее компания напомнила мне о том, как я сидел в спальне своего младшего сына, когда ему было три и он метался по постели, пытаясь заснуть после того, как его разбудил кошмарный сон. В противоположность чувству, которое переживала г-жа Р (или мой сын), я чувствовал, что мое присутствие представляло собой словно мазь на ожог. Находясь с пациенткой в период продолжительного молчания, я вспомнил, что, когда моему сыну удалось расслабиться и провалиться в сон, наш ритм дыхания стал единым целым. Когда я в полусонном состоянии сидел с ним в одну из ночей, мне приснился сон, в котором моя жена и дети исчезли. Сны ощущались настолько реальными, что, когда я проснулся, мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что это был сон.
Оглядываясь назад, я полагаю, что в ходе этих ночей со своим сыном, я бессознательно становился с ним единым целым — физически и психологически — я дышал в ритме его дыхания и мне снились его страхи. Проведенные у его постели часы остались во мне в виде вызывающих беспокойство и нежность переживаний. Когда я вспоминал этот период сидения у постели сына на сессиях с г-жой Р, в голову пришла строчка из стихотворения Симуса Хини: «Ближе, чем когда-либо до конца наших дней» (1984, стр. 285). У меня было чувство, что пациентке нужно от меня то, что было нужно моему очень маленькому сыну. Я был готов к тому, чтобы г-жа Р использовала меня таким образом, когда она смогла рискнуть увести меня на такую глубину.
В ревери, которое включало в себя мысли о моем сыне и строчку из стихотворения Хини, я предсознательно разговаривал с собой об опыте самозабвенного холдинга, который был необходим г-же Р. Этот опыт был физическим (для меня и, я полагаю, и для нее) в той же степени, сколь и психологически
По мере роста младенца функция холдинга меняется от сохранения ткани продолжения бытия младенца к холдингу/сохранению во времени более связанных с объектами способов живости младенца. Винникот описывает очень распространенный опыт пациента, который пересказывает каждую подробность произошедшего за выходные и чувствует удовлетворение после того, как все рассказал, хотя аналитик чувствует, что не было проделано никакой аналитической работы. Иногда мы должны интерпретировать это как потребность пациента быть узнанным во всех своих фрагментах одним человеком, аналитиком. Быть узнанным означает почувствовать себя интегрированным по крайней мере в личности аналитика. Это обычная материя младенческой жизни и младенец, у которого нет одного человека, который смог бы собрать вместе все его фрагменты, начинает жизнь с инвалидностью в области способности выполнять задачу интеграции собственного Я и, возможно, он не преуспевает в этом, или не может уверенно сохранять эту интеграцию (1945, стр. 150).
На данном этапе более ранний тип физического/эмоционального холдинга уступает метафорическому холдингу, предоставлению психологического пространства, которое зависит от способности аналитика выносить ощущение того, что «не проводится никакой аналитической работы». Тем, как Винникотт использует язык, он демонстрирует то, что находится у него в голове. Говоря «иногда мы должны интерпретировать это как потребность пациента быть узнанным во всех своих фрагментах одним человеком, аналитиком», Винникотт использует слово «интерпретировать» в значении не давать пациенту вербальных интерпретаций, а вместо этого просто непрерывно быть этим человеческим местом, в котором пациент становится целым.
Самое важное, что этот тип холдинга представляет собой ненавязчивое состояние «соединения воедино в одном месте», у которого есть как психологическое, так и физическое измерение. В таком состоянии бытия в одном месте есть молчаливое качество присутствия собственного Я и инаковости, которое не является частью более раннего опыта младенца, где он переживает «продолжение бытия» (где мать удерживает его в своем состоянии первичной материнской озабоченности).
Опыт переживания переходных феноменов (Winnicott, 1951), а также способность быть одному (1958) можно понимать как грани процесса интернализации материнской функции удерживания эмоциональной ситуации во времени. В переходных феноменах ситуация, которая подвергается холдингу, включает в себя создание «иллюзорного опыта» (1951, стр. 231), в котором отодвигается вопрос «Ты придумал это сам или это было представлено тебе извне? Важный момент заключается в том, что на этом этапе не ожидается никакого решения. Этот вопрос не должен быть сформулирован» (стр. 239-40).
Винникотт рассматривает эту третью область переживания опыта — область между фантазией и реальностью — не просто как корень символизма, но как «корень символизма во времени» (стр. 234). Время начинает нести на себе отпечаток внешнего мира, который находится за пределами контроля ребенка, будучи в то же время расширением собственных телесных и психологических ритмов ребенка. Когда психологическое состояние ребенка (вследствие его конституциональных особенности и/ли травмы) таково, что он не может выносить страх, порожденный отсутствием матери, деликатный баланс ощущения одновременного создания и обнаружения его объектов распадается и замещается всемогущей фантазией. Она не только препятствует развитию символизации и способности распознавать свои внешние объекты и использовать их, но также включает в себя отказ принимать внешний характер времени. Вследствие этого переживание себя живым больше не является непрерывным, вместо этого оно возникает в несвязанных друг с другом всплесках: магия — это последовательность мгновенных феноменов.
Как и развитие переходных феноменов, способность быть одному включает в себя интернализацию матери-среды, которая удерживает ситуацию во времени. Наиболее основополагающий опыт, который лежит в основе установления способности быть одному— это «способность в младенчестве и раннем детстве быть одному в присутствии матери [среды]» (1958, стр. 30). В данном случае именно функция матери как холдинговой среды (которая противопоставляется матери как холдинговому объекту) находится в процессе перенятия младенцем или ребенком. Такое развитие не нужно путать с достижением постоянства или константности объекта, которое подразумевает формирование стабильных психических репрезентаций матери как объекта. Описывая развитие способности быть одному, Винникотт обращается к чему-то более тонкому: к перенимаю функции материнской холдинговой среды в форме создания ребенком матрицы собственной психики, внутренней холдинговой среды.
Характер предложенного Винникоттом концепта холдинга, который имплицитной подразумевается в тех формах холдинга, которые я на данный момент уже обсудил, можно понимать как эмоциональный предвестник депрессивной позиции как Винникотт ее понимает. Для Винникотта (Winnicott 1954) депрессивная позиция включает в себя то, что человек удерживает для себя самого эмоциональную ситуацию во времени. Как только младенец достигает «статуса единицы» (p. 269), он становится индивидом с внутренним и внешним пространством. В этот момент ситуация кормления подразумевает страх младенца или маленького ребенка, что в акте кормления он опустошает свою мать (а конкретно что он проделывает дыру в материнской груди). (Ребенок действительно все это время опустошает и истощает свою мать вследствие физического и эмоционального напряжения, которое является неотъемлемой частью беременности, родов и ухода за младенцем). «Все это время [во время кормления и последующего пищеварительного процесса] мать удерживает ситуацию во времени» (стр. 269).
В период переваривания опыта кормления младенец или маленький ребёнок выполняет психологическую работу по осознанию той платы, которую его (буквальное и метафорическое) кормление требует от его (теперь всё более отдельной) матери. 'Эта (психическая) проработка [его чувства, что он повредил свою мать] требует времени и младенец может только ожидать результата [в психологическом состоянии, в котором он], пассивно отдавшись тому, что происходит внутри' (стр. 269).
В конечном итоге, если младенец или ребёнок смог выполнить эту психологическую работу, и если мать смогла удерживать ситуацию в течение определенного времени, младенец производит метафорическое (а иногда и фактическое) опорожнение кишечника. Младенец или ребёнок, чей дар признан и принят его матерью, 'теперь находится в положении, чтобы сделать что-то с этой [воображаемой] дырой, дырой в груди или теле [матери] ... Жест дарения может достичь этой дыры, если мать играет свою роль [удерживая ситуацию во времени, признавая дар как восстановительный жест и принимая его как таковой]' (стр. 270).
Холдинг депрессивной позиции включает в себя признание матерью 'единичного статуса' младенца (его становление как отдельной личности), её способность выносить свою отдельность от него и психически удерживать (жить с) истину меняющегося статуса её младенца и её самой по отношению друг к другу. Она больше не является всем его миром, и в этой потере для неё заключена большая боль (а также облегчение). Эта эмоциональная ситуация творчески разрушительна в том смысле, что младенец рискует уничтожить мать (создавая дыру в ней) в акте взятия от неё того, что ему нужно, чтобы в конечном итоге быть способным кормить себя самому (то есть стать личностью, отдельной от неё).
В холдинге депрессивной позиции ребёнок становится отдельным субъектом в контексте чувства времени, которое более полно отлично от него самого. Ребёнок осознает, что он не может заставить людей двигаться быстрее, чем они будут двигаться по собственной воле, и не может сократить время, в течение которого он должен ждать то, что ему нужно или чего он хочет. Холдинг депрессивной позиции поддерживает переживание индивидом такой формы бытия, которая непрерывно трансформирует сама себя — опыт оставаться собой с течением времени и эмоционального потока в акте становления собой в форме, ранее неизвестной, но каким-то образом смутно ощущаемой.
Что верно и по отношению к Винникоттовскому холдингу, контейнер-контйнируемое Биона
(Bion 1962a, 1962b, 1970) тесно связано с наиболее важным аспектом его вклада в психоанализ. Идея контейнера-контейнируемого касается не того, что мы думаем, но того, как мы мыслим, то есть, того, как мы перерабатываем проживаемый опыт и того, что происходит психически, когда мы неспособны проделать психологическую работу с этим опытом.
Основополагающей для мышления Биона и краеугольным камнем для его концепции контейнера-контейнируемого является идея, редко затрагиваемая в обсуждениях его работы: 'психоаналитическая функция личности' (1962a, стр. 89). Вводя этот термин, Бион предполагает, что человеческая личность конституционно наделена потенциалом для набора ментальных операций, которые служат функции выполнения сознательной и бессознательной психологической работы над эмоциональным опытом (процесс, который приводит к психическому росту). Более того, называя эти ментальные операции 'психоаналитическими', Бион указывает, что эта психологическая работа достигается посредством той формы мышления, которая является определяющей для психоанализа, то есть рассмотрения опыта одновременно с точек зрения сознательной и бессознательной психики. Квинтэссенциальным проявлением психоаналитической функции личности является опыт сновидения. Сновидение включает форму психологической работы, в которой происходит продуктивный диалог между предсознательными аспектами разума и тревожными мыслями, чувствами и фантазиями, которые исключены из сознательного осознания, но стремятся к нему (динамическое бессознательное). Это справедливо для каждого человека, достигшего дифференциации сознательной и бессознательной психики, независимо от эпохи, в которой он живет, или обстоятельств его жизни.
С одной точки зрения, предложение Биона о психоаналитической функции личности поразительно. Действительно ли он имеет в виду, что система личности человека как самосознающего субъекта каким-то образом предназначена для выполнения функций, описанных моделью разума конца XIX — начала XX века? Ответ, удивительно, да: для Биона (1970), психоанализ до Фрейда был мыслью без мыслителя, мыслью, ожидающей мыслителя, чтобы тот осознал её как мысль. То, что мы называем психоанализом — это идея, которая случайно была помыслена Фрейдом, но была истинной для человеческой психики на протяжении тысячелетий до «открытия» Фрейда (Bion, 1970; Ogden, 2003a)1.
_______________________________________________
Здесь мне вспоминается комментарий Борхеса относительно собственности и хронологии идей. В предисловии к сборнику своих стихов Борхес написал: «Если на следующих страницах найдется какой-нибудь удачный стих, пусть читатель простит мне дерзость написать его прежде него. Все мы— одно целое; наши незначительные умы весьма схожи, а обстоятельства так влияют на нас, что это в некотором роде случайность, что вы — читатель, а я — писатель, неуверенный, пылкий писатель моих стихов» (1964, стр. 269).
Чтобы расположить концепцию Биона о контейнере-контейнируемом относительно более широкого массива его мышления, необходимо понять его представление о роли сновидений в психологической жизни (см. Ogden, 2003b, для клинического и теоретического обсуждения концепции сновидений по Биону). Для Биона сновидения происходят как во время сна, так и в состоянии бодрствования: «Фрейд [1933] говорит, что Аристотель утверждает, что сновидение — это способ работы разума во сне: я же говорю, что это способ его работы в бодрствующем состоянии» (Bion, 1959a, стр. 43).
Сновидческая мысль — это бессознательная мысль, порождаемая в ответ на пережитый эмоциональный опыт, и составляет импульс для работы сновидения, то есть импульс для выполнения бессознательной психологической работы с бессознательной мыслью, происходящей из пережитого эмоционального опыта.
Таким образом, основополагающей для мышления Биона является идея о том, что сновидение — это первичная форма, в которой мы выполняем бессознательную психологическую работу с пережитым опытом. Эта перспектива, как будет видно, является неотъемлемой частью концепции контейнера-контейнируемого. Я начну обсуждение этой идеи с предварительного определения контейнера и контейнируемого.
«Контейнер» — это не вещь, а процесс. Это способность к бессознательной психологической работе сновидения, действующая в согласии со способностью к предсознательному сновидческому мышлению (ревери), и способностью к более полностью осознанному мышлению вторичного процесса. Хотя все три типа мышления — бессознательное сновидение, предсознательное ревери и сознательное размышление —участвуют в контейнирующей функции психики, Бион рассматривает бессознательную работу сновидения как работу, имеющую первостепенное значение в осуществлении психологического изменения и роста. Бион призывает аналитика не быть «предубежденным в пользу психического состояния, в котором мы находимся, когда бодрствуем [по сравнению с психическим состоянием, в котором мы находимся во сне]» (1978, стр. 134).
Иными словами, для Биона состояние бодрствования сильно переоценено.
«Контейнируемое», как и контейнер, является не статичной вещью, а живым процессом, который в здоровом состоянии постоянно расширяется и изменяется. Термин относится к мыслям (в самом широком смысле слова) и чувствам, которые находятся в процессе извлечения из собственного прожитого эмоционального опыта. В то время как сознательные и предсознательные мысли и чувства составляют аспекты контейнируемого, понятие контейнируемого у Биона делает основной акцент на бессознательные мысли.
Самые элементарные из мыслей, составляющих контейнируемое, — это сырые «чувственные впечатления, связанные с эмоциональным опытом» (1962a, стр. 17), которые Бион называет «бета-элементами» (стр. 8). Я не нашел лучших слов для описания этих зарождающихся мыслей, чем те, что использованы в стихотворении Эдгара Алана По: бета-элементы могут быть представлены как «Немысле-подобные мысли, которые являются душами мысли» (1848, стр. 80).2 Эти самые базовые из мыслей — мысли, не связываемые друг с другом — составляют единственную связь между разумом и собственным прожитым эмоциональным опытом во внешней реальности. Эти немысле-подобные мысли (бета-элементы) трансформируются «альфа-функцией» (пока неизвестным набором психических операций) в элементы опыта («альфа-элементы»), которые могут быть связаны в процессе сновидения, мышления и вспоминания.
______________________________________________________
Я признателен доктору Маргарет Фултон за то, что она обратила моё внимание на стихотворение
По.
Начав обсуждение взаимосвязи контейнера~контейнируемого с определения контейнера и контейнируемого, я кратко прослежу развитие идей Биона относительно взаимодействия мыслей и мышления, сновидческих мыслей и сновидения.
В своей ранней психоаналитической работе «Опыт в группах» (1959b) Бион представил идею о том, что мысли (разделяемые бессознательные «базовые допущения») обладают силой разрушать способность группы к мышлению. Бион развил идею о том, что мысли могут разрушать способность к мышлению в своих эссе в сборнике «Вторые мысли» (1967), но особенно в «Атаках на связи» (1959c) и «Теории мышления» (1962b). Там он представил идею о том, что в начале (жизни и анализа) для мышления нужны два человека. В явном контрасте с Винникоттом — который всегда остается педиатром — для Биона его идеи/размышления о психологических событиях, происходящих в отношениях матери и младенца, являются лишь метафорами — «знаками» (1962a, стр. 96) — которые он находит полезными при создании «модели» (стр. 96) того, что происходит на бессознательном уровне в аналитических отношениях.
Метафорические отношения матери и младенца, которые предлагает Бион (1962a, 1962b), основаны на его собственном пересмотре концепции Кляйн о проективной идентификации: Младенец проецирует в мать (которая, в здоровом состоянии, находится в состоянии ревери) эмоциональный опыт, который он не способен обработать самостоятельно, учитывая рудиментарную природу его способности к α-функции. Мать выполняет бессознательную психологическую работу по сновидению невыносимого опыта младенца и делает его доступным для него в форме, которую он способен использовать для сновидения собственного опыта.
Мать, которая не способна быть эмоционально доступной для младенца (мать, неспособная к ревери), возвращает младенцу его невыносимые мысли в форме, лишенной того смысла, который они имели ранее. Проецируемые страхи младенца в таких обстоятельствах возвращаются к нему в виде «безымянного ужаса» (1962a, стр. 96). Опыт младенца или ребенка, связанный с неспособностью матери сконтейнировать его проецируемое эмоциональное состояние, интернализируется как форма мышления (точнее, обращение мышления вспять), характеризующаяся атаками на сам процесс, посредством которого опыту приписывается смысл (α-функция) и связыванием сновидческих мыслей в процессе сновидения и мышления (1959c, 1962a, 1962b).
Когда отношения контейнера (способности к сновидению, как во сне, так и наяву) и контейнируемого (бессознательных мыслей, происходящих из прожитого эмоционального опыта) являются «взаимовыгодными и не причиняющими вреда ни одному из них» (Bion, 1962a, стр. 91), происходит рост как контейнера, так и контейнируемого. В отношении контейнера рост включает усиление способности к сновидению собственного опыта, то есть способности выполнять (преимущественно) бессознательную психологическую работу. Расширение контейнирующей способности в аналитическом сеттинге может принимать форму того, что пациент начинает вспоминать свои сны, к которым у него и аналитика возникают ассоциации — ассоциации, которые ощущаются реальными и выражающими то, что происходит бессознательно в аналитических отношениях. Для другого пациента расширение способности к сновидению может отражаться в уменьшении психосоматической симптоматологии или перверсивного поведения в сочетании с увеличением способности пациента испытывать чувства и проявлять к ним любопытство. Для ещё одного пациента усиление функции контейнирования может проявляться в прекращении повторяющихся посттравматических кошмаров (которые не достигают никакой психологической работы (Ogden, 2004b)).
Рост контейнируемого отражается в расширении диапазона и глубины мыслей и чувств, которые человек способен извлечь из своего эмоционального опыта. Этот рост включает увеличение «проницаемости» (1962b, стр. 93) собственных мыслей, т.е. толерантность к «пребыванию в неопределенности, тайнах, сомнениях, без какого-либо раздражительного стремления к фактам и причинам» (Keats, 1817, цитируется Бионом, 1970, стр. 125). Иными словами, контейнируемое растет, поскольку становится более способным охватить всю сложность эмоциональной ситуации, из которой оно происходит. Одна из форм опыта роста контейнируемого включает обнаружение пациентом того, что прошлый опыт приобретает эмоциональную значимость, которой ранее не обладал. Например, на третий год анализа анализант впервые почувствовал, что было странно и болезненно «вспомнить», что его родители ни разу не навестили его во время трехмесячной госпитализации после психотического срыва, когда он учился в колледже. (Можно было бы обоснованно утверждать, что новая значимость запомнившегося события представляет рост не контейнируемого, а контейнера – способности сновидеть опыт. Я считаю, что оба способа мышления о клиническом примере валидны: в каждом случае психологического роста происходит рост как контейнера, так и контейнируемого. Более того, пытаясь различить контейнер и контейнируемое в клинической практике, я регулярно обнаруживаю, что они находятся в обратимых отношениях фигуры и фона друг к другу.)
В патологических обстоятельствах контейнер может стать разрушительным для контейнируемого, что приводит к сужению диапазона и глубины мыслей, которые можно думать. Например, контейнер может высасывать жизнь из контейнируемого, оставляя пустые оболочки того, что могло стать сновидческими мыслями. Например, патологическое контейнирование происходит в аналитической работе с пациентом, который обессмысливает интервенции аналитика (контейнируемое), рефлексивно отвечая следующими комментариями: «Какая мне от этого польза?» или «Скажите мне что-нибудь, чего я еще не знаю» или «Из какой психологической книги вы это взяли?»
Другая форма патологического контейнирования произошла в анализе шизофренического пациента, которого я ранее описывал (Огден, 1980). В ранний период этого анализа пациент имитировал все, что я говорил и делал, не только повторяя мои слова, когда я их произносил, но также воспроизводя мой тон голоса, выражения лица и движения тела. Влияние на меня было мощным: имитация служила тому, чтобы лишить чувства реальности и «я-ности» практически каждый аспект моего ума и тела. Пациент подвергал меня тиранической форме контейнирования, которая заставляла меня чувствовать, что я теряю свой разум и тело. Позже в анализе, когда была достигнута более здоровая форма контейнирования, это патологическое контейнирование было понято как воспроизведение (имитация) бессознательного ощущения пациентом того, как его мать взяла под контроль его разум и тело, не оставив ему ничего своего, что ощущалось бы реальным и живым.
Еще один тип патологического контейнирования принимает форму типа «сновидения», которое, подобно раку заполняет пространство сновидений и аналитическое пространство образами и нарративами, неиспользуемыми для психологической работы. Потенциальные сновидческие мысли беспорядочно размножаются, пока не достигнут точки, где сновидец (и аналитик) начинают тонуть в море бессмысленных образов и повествований. «Сны», порожденные таким образом, включают в себя «сны», которые ощущаются как несвязный поток образов; длительные «сны», которые заполняют всю сессию и мощно подрывают потенциал для ревери и рефлексивного мышления; и поток «снов», снившихся в течение месяцев или лет, которые не вызывают значимых ассоциаций ни у пациента, ни у аналитика.
Напротив, контейнируемое может захлестнуть и разрушить контейнер. Например, кошмар можно рассматривать как сон, в котором сновидческая мысль (контейнируемое) настолько пугающа, что способность к сновидению (контейнер) разрушается, и сновидец пробуждается в страхе (Ogden, 2004b). Аналогично, нарушения игры представляют случаи, когда бессознательные мысли перегружают способность к игре.
Концепция Биона о контейнере-контейнируемом расширяет фокус внимания в психоаналитическом сеттинге за пределы исследования конфликта между совокупностями мыслей и чувств (например, любовь и ненависть к эдипальному сопернику; желание быть единым со своей матерью и страх потери своей идентичности, которую это повлечет за собой; желание и потребность стать отдельным субъектом и страх одиночества и изоляции, которые это будет подразумевать, и так далее). В руках Биона центральной заботой психоанализа является динамическое взаимодействие между, с одной стороны, мыслями и чувствами, полученными из прожитого эмоционального опыта (контейнируемое), и, с другой стороны, способностью сновидеть и мыслить эти мысли (контейнер).
Цель психоанализа с этой точки зрения заключается не столько в содействии разрешению бессознательного конфликта, сколько в содействии росту контейнера-контейнируемого. Другими словами, задача аналитика заключается в создании условий в аналитическом сеттинге, которые обеспечивают взаимный рост контейнера (способности к сновидению) и контейнирумого (мыслей/чувств, полученных из прожитого опыта). Когда анализант развивает способность порождать более полный диапазон и глубину мыслей и чувств в ответ на свой опыт (прошлый и настоящий) и сновидеть эти мысли (выполнять с ними бессознательную психологическую работу), он больше не нуждается в помощи аналитика для сновидения своего опыта. Окончание анализа измеряется не столько степенью разрешения бессознательного конфликта (который был оживлен в переносе-контрпереносе), сколько той степенью, в которой пациент способен самостоятельно сновидеть свой прожитый эмоциональный опыт.
В итоге, контейнер и контейнируемое, в здоровом состоянии, полностью зависят друг от друга: способность к сновидению (контейнер) требует сновидческих мыслей; а сновидческие мысли (контейнируемое) требуют способности к сновидению. Без сновидческих мыслей у человека нет прожитого опыта для сновидения; а без способности к сновидению человек не может выполнять психологическую работу со своим эмоциональным опытом (и, следовательно, не способен быть живым для этого опыта).
Следующий клинический пример послужит для иллюстрации того, как я использую концепцию контейнера-контейнируемого в аналитической практике.
Госпожа N регулярно начинала свои ежедневные сессии, рассказывая мне в мельчайших подробностях о случае из предыдущего дня, в котором она использовала что-то, что я сказал на недавних сессиях. Затем она делала паузу, ожидая, что я скажу ей, что она очень хорошо использовала понимание, полученное из нашей аналитической работы. Пока пациентка ждала, что я произнесу свои реплики, я испытывал определенную форму гнева, который усиливался на протяжении лет нашей совместной работы. Даже мой гнев казался не моим собственным, поскольку пациентка хорошо осознавала сводящий с ума эффект, который на меня оказывало ее контролирующее написание сценария. «Написание сценария» и «подача мне моих реплик» были метафорами, которые мы с госпожой N разработали для обозначения ее усилий искоренить осознание раздельности наших психик и жизней. Метафоры также относились к ощущению пациентки, что ее мать обращалась с ней как с продолжением себя. Возможно, в попытке психически отделиться от своей матери, пациентка в подростковом возрасте развила нервную анорексию; с того момента данное расстройство продолжало играть важную роль в ее жизни.
Госпожа N использовала шоппинг как способ рассеивания чувств пустоты и одиночества. Она вовлекала продавщиц в дорогих магазинах одежды в форму театра. Пациентка режиссировала сцену, в которой она примеряла одежду, а продавщица по-матерински говорила ей м, как красиво она выглядит.
На восьмой год анализа госпожа N начала сессию, рассказав мне сон: «Я была в универмаге, который ощущался как пещера. Металлический голос из системы громкоговорителей отдавал приказы не только персоналу, но и покупателям. Было так много вещей, которые я хотела купить. Там была пара прекрасных бриллиантовых сережек, которые были выставлены в мягкой коробке, выстланной атласом, — они выглядели как два крошечных яйца в птичьем гнезде. Мне удалось выйти из магазина, ничего не купив».
Моим первым импульсом было отреагировать на сон как на еще одну из попыток пациентки заставить меня произнести мои реплики или, если это не удастся, вызвать у меня интерпретации, окрашенные гневом. Но было что-то тонко отличающееся в сне и в том, как пациентка рассказывала его мне. Мне показалось, что посреди навязчивого повторения знакомого паттерна отношений, вторглось что-то другое, когда госпожа N описывала сережки. Ее голос стал менее напевным по тону, и ее речь замедлилась, как будто она нежно помещала два крошечных яйца в птичье гнездо. А затем, как будто этот момент мягкости никогда не происходил, госпожа N триумфально «завершила» рассказ сна: «Мне удалось выйти из магазина, ничего не купив». Мне показалось, что в этом заключительном комментарии был призыв ко мне поздравить пациентку с этим достижением. В то же время, на более бессознательном уровне, ее последнее утверждение имело эффект объявления об абсолютном контроле над аналитической ситуацией, который обеспечил бы, что она покинет мой кабинет, ничем не отличаясь от той, кем она была, когда вошла (сумев «выйти, ничего не купив»).
Сразу после того, как госпожа N рассказала мне сон, я вспомнил, как ходил за покупками со своим ближайшим другом, Дж., через несколько лет после окончания колледжа. Мы вдвоем искали обручальное кольцо, которое он мог бы подарить женщине, с которой на тот момент жил. Ни один из нас не знал ничего о бриллиантах или любом другом виде ювелирных изделий. Этот «опыт покупок» был наполнен чувствами теплоты и близости, но в то же время я осознавал, что в определенном смысле я участвовал в событии (процессе женитьбы Дж.), которое, как я опасался, изменит (или, возможно, даже положит конец) нашей дружбе в том виде, в каком она существовала до этого момента.
Совершенно неожиданно я обнаружил, что спрашиваю госпожу N: «Почему вы не купили сережки, которые показались вам столь красивыми?» Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что я говорил так, словно трактую ее сон как фактическое событие во внешней реальности. Я услышал в своем голосе, что не среагировал собственным гневом на провокационный аспект сна пациентки. Мой вопрос был удивительным еще в одном смысле: вещи, которые пациентка покупала в прошлом, никогда не имели для нее никакого символического значения или эстетической ценности— они были лишь реквизитом в драме переноса-контрпереноса, разыгрываемой с продавщицами и со мной.
Сочетание моей реакции на сон как на фактическое событие и звук моего голоса, когда я спрашивал госпожу N, почему она не купила сережки, не осталось незамеченным для пациентки. Она сделала паузу почти на минуту — что само по себе было крайне необычно для нее — а затем ответила (как будто сон был реальным событием), сказав: «Я не знаю. Мне эта идея никогда не приходила в голову».
Длительный отказ/неспособность госпожи N использовать практически все, что я говорил, можно рассматривать как использование ей определенной формы патологического контейнирования. «Сценарий», по которому я должен был читать свои реплики (пока она режиссировала пьесу), был противоположностью мышления, которое способствует бессознательной психологической работе. Из этого не могло возникнуть ничего оригинального, не имела возможности быть порождённой никакая новая мысль. Ее патологическая функция контейнирования до этого момента состояла в основном из формы «сновидения», в которой пациентка бессознательно лишала себя человеческих качеств (которые она воспринимала как слабости), таких как аппетит к еде, сексуальное желание и потребность в подлинной эмоциональной связи с другими людьми.
В сне патологическая функция контейнирования стала контейнируемым — «металлический» (нечеловеческий) голос из механической «системы громкоговорителей», который приказывал всем вокруг. Моим первым импульсом было рефлексивно отреагировать на сон госпожи N, как будто он ничем не отличался от сотни других случаев, когда она рассказывала мне сон, который не был сном. Однако тон голоса пациентки при рассказе мне части своего сна, связанной с сережками, а также содержание образов этой части сна, отражали тот факт, что она начинала быть способной контейнировать (т.е. подлинно сновидеть свой эмоциональный опыт), что способствовало моей собственной способности к предсознательному бодрствующему сновидению (ревери).
Мое ревери о походе за покупками с Дж. для обручального кольца послужила новой формой контейнирования, которая не была враждебна контейнируемому, то есть пациентке, как я ее воспринимал. Мой опыт ревери, который включал чувства привязанности, ревности и страха потери, можно рассматривать как форму моего участия в сновидении неснившегося сна пациентки (Ogden, 2004b), то есть моего участия в ее сновидении своего опыта нeдегуманизирующим способом.
В моем ревери были и проблемы, так как я задал вопрос незапланированным образом: «Почему вы не купили сережки, которые показались вам столь красивыми?» Этот вопрос отражал тот факт, что я не просто принял участие в сновидении ранее несновидимого опыта пациентки, но и на мгновение стал фигурой в сновидении, которое мы сновидении на сессии вдвоем. Помимо этого, тон голоса, которым я говорил с госпожой N, передавал тот факт, что произошло изменение в моем собственном способе переживания (контейнирования) эмоционального состояния пациентки. Слова, которые я спонтанно произнес, были совершенно противоположны набору «реплик» (пустых слов), которые она из меня извлекала. Следовательно, они могли быть даны ей. (Нельзя дать что-то тому, кто пытается украсть именно ту вещь, которую хотелось бы дать.) Мне кажется, оглядываясь назад, что мой «вопрос/внезапный вопрос» отражал тот факт, что я бессознательно, впервые, смог сновидеть (контейнировать) с этой пациенткой зародыш любящего эдипального переноса-контрпереноса.
То, что я дал госпоже N, задав вопрос, состояло в моем признании того, что ее сновидение было нового типа: погребенный в знакомой, бездумной провокации, был момент, в котором госпожа N фактически начинала заниматься подлинной бессознательной психологической работой. Эта работа включала бессознательную фантазию о том, что у нас двоих есть прекрасные (любимые) дети (птенцы в гнезде), с которыми будут обращаться с величайшей нежностью и заботой. (Только при написании этой статьи я осознал, что в процессе рассказа госпожой N ее сна, «металлический» (tinny) превратился в «крошечный» (tiny).)
Моя реакция на (контейнирование) сон, отраженная в моем вопросе, послужила для передачи чувства, что, возможно, пациентке больше не нужно столь рефлексивно дегуманизировать свои возникающие, все еще очень хрупкие чувства любви ко мне.
В своей основе «холдинг» Винникотта является концепцией роли матери/аналитика в обеспечении непрерывности опыта бытия и становления младенца или ребенка во времени. Психологическое развитие — это процесс, в котором младенец или ребенок все больше принимает на себя функцию матери по поддержанию непрерывности своего опыта бытия живым. Взросление, с этой точки зрения, предполагает развитие у младенца или ребенка способности генерировать и поддерживать для себя ощущение непрерывности своего бытия во времени — времени, которое все больше отражает ритм, воспринимаемый младенцем или ребенком как находящийся вне его контроля. Общим для всех форм холдинга непрерывности своего бытия во времени является основанное на ощущениях эмоциональное состояние нежного, крепкого пребывания в объятиях матери. В здоровом состоянии эта физическая/психологическая основа холдинга остается постоянной на протяжении всей жизни человека.
В противоположность этому, контейнер-контейнируемое Биона на каждом повороте включает динамическое эмоциональное взаимодействие между сновидческими мыслями (контейнируемым) и способностью к сновидению (контейнером). Контейнер и контейнируемое находятся в яростном, мускульном напряжении друг с другом, сосуществуя в беспокойном состоянии взаимной зависимости.
«Холдинг» Винникотта и «контейнер-контейнируемое» Биона представляют различные аналитические вершины, с которых можно рассматривать один и тот же аналитический опыт. Холдинг прежде всего связан с бытием и его отношением ко времени; контейнер-контейнируемое в основном связано с обработкой (сновидением) мыслей, полученных из прожитого эмоционального опыта. Вместе они обеспечивают «стереоскопическую» глубину понимания эмоциональных переживаний, которые происходят в аналитическом сеттинге.
Литература
Bion WR (1959a). 27 July 1959. In Cogitations, p. 43. London: Karnac, 1992.
Bion WR (1959b). Experiences in groups. New York: Basic Books.
Bion WR (1959c). Attacks on linking. In: Second thoughts, p. 110-9. New York: Aronson, 1967
Bion WR (1962a). Learning from experience. In: Seven servants. New York: Aronson, 1977.
Bion WR (1962b). A theory of thinking. In: Second thoughts, p. 110-9. New York: Aronson, 1967.
Bion WR (1967). Second thoughts. New York: Aronson.
Bion WR (1970). Attention and interpretation. In: Seven servants. New York: Aronson, 1977.
Bion WR (1978). Sao Paulo clinical seminars. In: Clinical seminars and four papers, p. 131-222.
Abingdon: Fleetwood Press, 1987.
Borges JL (1964). Foreword. In: DiGiovanni NT, editor and translator. Jorge Luis Borges: Selected
poems, 1923-1967, p. 272. New York: Dell, 1971.
Freud S (1900). The interpretation of dreams. SE 4-5
Freud S (1933). New introductory lectures on psycho-analysis. SE 22.
Heaney S (1984). Clearances. In: Opened ground: Selected poems, 1966-1996, p. 282-90. New
York: Farrar, Straus and Giroux, 1988.
Ogden T (1980). On the nature of schizophrenic conflict. Int J Psychoanal 61:513-33.
Ogden T (2001). Reading Winnicott. Psychoanal Q. 70:299-323.
Ogden T. (2003a). What’s true and whose idea was it? Int J Psychoanal 84:593-606.
Ogden T. (2003b). On not being able to dream. Int J Psychoanal 84:17-30.
Ogden T. (2004a). An introduction to the reading of Bion. Int J Psychoanal 85:285-300.
Ogden T. (2004b) This art of psychoanalysis: Dreaming undreamt dreams and interrupted cries. Int
J Psychoanal 85:857-77.
Poe EA (1848). To ————. In: The complete tales and poems of Edgar Allan Poe, p. 80. New
York: Barnes and Noble, 1992.
Winnicott DW (1945). The depressive position in normal emotional development. In: Through
pediatrics’ to psychoanalysis, p. 145-56. New York: Basic Books, 1975.
Winnicott DW (1951). Transitional objects and transitional phenomena. In: Through pediatrics to
psycho-analysis, p. 229-42. New York: Basic Books, 1975.
Winnicott DW (1954). The depressive position in normal emotional development. In: Through
pediatrics to psycho-analysis, p. 262-77. New York: Basic Books, 1975.
Winnicott DW (1955). Group influences and the maladjusted child: The school aspect. In: The
family and individual development, p. 146-55. London: Tavistock, 1965.
Winnicott DW (1956). Primary maternal preoccupation. In: The maturational processes and the
facilitating environment, p. 300-5. New York: Int. Univ. Press, 1965.
Winnicott DW (1958). The capacity to be alone. In: The maturational processes and the facilitating
environment, p. 29-36. New York: Int. Univ. Press, 1965.